Царь Баян-Хара

В прежние времена, давние времена, когда земля становилась землей, вода становилась водой, когда гора Сумбэр была еще с бугорок, молочное море было с озерко, когда в табуне рождались только аргамаки, а на радость отцам – только баторы, когда бумага стала тонкой и свиная голова съедобной, – в эти ранние времена жил в западной местности Шана у подошвы трех гор Монгото-ула славный царь Баян-Хара.

Было у него подданных больше, чем муравьев в муравейнике; скота больше, чем травы в ложбинах; водопоем же для несметных табунов служили три моря Манзан.

Ездил Баян-Хара на вороном коне, взвивавшемся на скаку под синеющее небо, охапками глотавшем черный пырей на пастбищах Алтая, на выгонах Хэхэя.

Жил царь в белосеребряном дворце с перламутровыми дверями. На западную сторону смотрело сорок окон, на восточную выходило восемьдесят. На север вело резное крыльцо с серебряными ступеньками; кобыла с жеребенком пройдет – ни одна ступенька не скрипнет, с лончаком пробежит – ни один лестничный пролет не прогнется. В юго-западном углу дворца, высеребренном изнутри, стоял гнутый трон на двадцати трех ножках; в юго-восточном углу – позолоченный трон на тринадцати ножках. Обнесен был дворец тремя стенами: наружная была из черного камня, и ворота ее подпирались черным валуном, а стерегли их свирепые собаки Хахар и Бахар; средняя стена была из красно-рыжего камня, и ворота ее подпирались красной глыбой, а сторожил их рыжий богатырь исполинского роста; внутренняя стена была сделана из костей добытых на охоте животных, золотые ворота караулили медведь и лев. Под эти стены черная крыса не могла подкопаться, сквозь них талая вода не могла просочиться, в птичьих крыльях не хватало силы, чтобы одолеть эти стены.

В одно прекрасное утро говорит царь Баян-Хара:

– В одиночку человек человеком не станет, одной головней очага не обогреешь.

Достал он желтый свиток судеб, расстелил его от дверей до хоймора и стал водить по нему пальцем, стал вчитываться в священные строки. И выпала ему дальняя дорога в юго-западную сторону на расстояние столетней езды, туда, где на берегу черного моря под мышкой у ледяной горы живет прекрасная Урмагохон, дочь могущественного царя Агу. Узнав об этом, свернул Баян-Хара желтый свиток судеб и положил на прежнее место.

Вышел Баян-Хара на резное крыльцо, кликнул своего вороного коня, пасшегося на северных отрогах Алтая, услыхал конь призывный оклик, узнал голос своего хозяина и молвит:

– На помощь или на потеху понадобился я хозяину? Враг ли прокрался по-волчьи в его владения, друг ли заехал по-соседски?

С этими словами поскакал конь домой. Растеклась по спине грива в три обхвата, вытянулся конь на скаку, как сыромятный ремень, копытами землю отбрасывает, из камней искры высекает, чуткими ушами перебирая, облака стрижет. Подбежал к серебряной коновязи и заливисто заржал. Взял тогда Баян-Хара серебряную сбрую в изукрашенных пластинках и взнуздал своего вороного серебряной уздечкой. Вслед за этим набросил шерстяной потник, чтоб коню не жестко было под узорчатым седлом, затянул его тринадцатью подпругами, укрепил двадцатью тремя подпругами. Целый день водил хозяин своего скакуна по речному льду, чтобы копыта затвердели и покрылись серебром, а потом на горячем песке закалил копыта и говорит:

– Вот теперь ты настоящий хулэг!

Вошел Баян-Хара во дворец, сел за серебряный стол с сытной едой, пересел за золотой стол с вкусными яствами, и клевал он по-птичьи, и глотал он по-волчьи, а потом встал из-за стола и, повертываясь перед зеркалом величиною с двери, начал облачаться в походные одежды. На медно-красное тело надевает шелковую рубаху, поверх нее надевает шелковый халат, безошибочно застегивая сто восемь пуговиц. Потом накидывает шитую золотом шубу, безошибочно застегивая другие сто восемь пуговиц. Наконец надевает черный, как уголь, панцирь, не промокающий и в семидесятидневное ненастье, не пробиваемый семьюдесятью стрелами. Опоясывается поясом, на котором рассветным лучом блещет обоюдоострый меч. Закидывает за плечо богатырский лук, сделанный из рогов трехсот изюбров. Поправляет стрелы в колчане, молодецки на затылок сдвигает свою бобровую шапку.

– Вот теперь я настоящий воин! – говорит.

К серебряной коновязи подойдя, отвязал Баян-Хара шелковый повод, вскочил на коня, привстал на злато-серебряных стременах и взмахнул своим кнутом. Только облачко пыли взметнулось на том месте, где стоял хулэг, только эхо раскатилось по распадкам и ущельям от топота четырех копыт да за тремя перевалами мелькнула красная кисточка на бобровом малахае.

Зарысил всадник через десять падей, ни разу не сворачивая; зарысил через двадцать падей, не объезжая ни одной из преград. Если на небе день – рысил до ночи; если ночь – прямиком в рассвет въезжал на верном хулэге. В жаркие дни без питья обходился, в темные ночи – без сладкого сна. По стрекотанию сороки узнавал середину зимы, свой малахай нахлобучивая поглубже; по пению соловья угадывал разгар лета, малахай сдвигая на затылок. И такой вихрь поднимался за стремительным всадником, что тридцати царям было слышно его приближение, двадцати трем баторам был виден столб крутящейся пыли.

Вынес его хулэг на вершину высокой горы. Сошел всадник на землю, снял седло и потник, разнуздал коня и отпустил его пастись. Тут же натянул тугой лук, свалил одной стрелой изюбра да олениху, нанизал их на вертел и оставил обжариваться над костром, а сам, разостлав потник и подложив под голову седло, улегся спать.

Пробудившись на ранней зорьке, умылся Баян-Хара родниковой водой, перекусил зажарившимся изюбром, насытился запекшейся оленихой, через плечо большие кости выкидывая, через нос малые косточки выфыркивая. А потом достал трубку величиной с лайку да кисет табака размером с рукав и закурил в охотку. Между двумя затяжками глянул вдаль и заметил блестящий дворец царя Агу, подданные которого виднеются окрест как трава в ложбине, как деревья в лесу. Вольный скот царя Агу подходит табунами к водопою. Передние пьют чистую воду, а последние песок да тину облизывают.

Увидев неисчислимые табуны, разволновался Баян-Хара, застучало его сердце так, что прогнулись упругие ребра. И задумался он: не может миновать туман вершины высокой горы: проделав такой долгий путь, надо дойти до конца. И пока думал он свою думу, подсказало ему сердце, ставшее тверже камня:

– Волк да собака надкушенное не бросят, мужчина на полдороге не остановится.

Достал он из колчана стрелу, простреливающую навылет любую дверь; выдернул из налучья лук, сделанный из рогов трехсот изюбров, наложил стрелу на тетиву и проговорил заклинание:

– Если мне суждено умереть, то лети без цели и пропади без вести; а если достоин я лучшей доли, то вонзись в юго-западный угол дворца царя Агу!

С этими словами Баян-Хара пустил стрелу. Просвистела стрела, пропела в полете и вонзилась в юго-западный угол царского дворца. Пошатнулся дворец, накренился на северо-восток. Выбежал на крыльцо царь Агу, увидал такое и приказал слугам выдернуть неведомую стрелу. Кинулись слуги исполнять приказание, да не тут-то было! – ни руками, ни зубами выдернуть не могут.

Вскочил Баян-Хара на вороного хулэга, спустился под гору и говорит подданным царя Агу:

– Сколько народу навалилось на стрелу, выпущенную одним человеком, а справиться не могут! Эх вы, вояки!

Подошел он к юго-западному углу, выдернул свою стрелу и воткнул в серебряный колчан. Вороного хулэга привязал к серебряной коновязи, а сам вошел во дворец. Увидав царя Агу, поздоровался с ним, как подобает царю, поприветствовал его, как равный равного. Начал царь Агу гостя потчевать да расспрашивать:

– С которой стороны, из какой земли, куда едешь и как тебя звать-величать?

Отвечает царь Баян-Хара:

– Прибыл я с севера, из своих владений, что раскинулись у подошвы трех гор Монгото-ула, на берегу трех морей Манзан и зовут меня Баян-Хара. Еду я тропою зятя, а язык мой – за свата.

– Крепко думано, верно сказано, – говорит царь Агу. – Ни слова дурного не могу сказать о вас, дорогой гость, и готов породниться с вами.

Приказал царь Агу ударить в золотой барабан, собрать всех подданных, живущих на северной стороне владений; ударить в серебряный барабан, собрать всех подданных южной стороны.

Выставил богатый царь Агу перед собравшимися гостями гору мяса да озеро вина. Десять суток справляли свадьбу, девять суток пировали, на десятые еле-еле по домам разошлись.

Погостил царь Баян-Хара у своего тестя месяц, пожил другой, на третий говорит:

– Лытке изюбра в котле тесно, а человеку на чужбине тошно. Имеющий родину на берегу трех морей должен держаться своего берега.

– Крепко думано, верно сказано, – согласился царь Агу.

Дал он своей дочери в приданое половину своих подданных, половину табунов да золота с серебром. Запряг в серебряную коляску трех белых иноходцев. Села в коляску царевна Урма-гохон, а Баян-Хара на своем вороном хулэге рядом поехал.

На середине пути говорит Баян-Хара своей жене:

– Я налегке впереди поскачу, приведу в порядок дом и двор, а ты поезжай по оставленным мной меткам. Ночуйте там, где увидите начертанный на земле круг.

Поехал царь Баян-Хара вперед. Едет по дороге и видит: клубящаяся красная пыль столбом к небу поднимается, по широкой долине расстилается, скачет навстречу всадник на рыжем коне, спина которого разъязвлена, оттого что бьет его хозяин спереди и сзади сорокапудовой булавой. Узнал царь Баян-Хара в грозном всаднике семидесятипятиголового Дарда-шара-мангатхая, услыхал его крик:

– Эй ты, падкий на чужое, не довольствующийся своим, зачем взял мою невесту? Она с пеленок просватана, с колыбели предназначена мне в суженые. Силою большого пальца будем тягаться, стреляя из луков, или силою плеч мериться?

– Хочу узнать силу твоего большого пальца, – говорит Баян-Хара.

Разъехались они по вершинам двух гор, и выпало Дарда-шара-мангатхаю стрелять первому. Взял он свою чугунную стрелу, приложил ушком к тетиве и прошептал заклинание:

– Если мне суждено умереть, то лети без цели и пропади без вести; а если достоин я лучшей доли, то пробей насквозь широкую грудь супротивника, сделай рану величиной с дверь, чтобы через нее видно было как днем. Вырви вражье сердце, унеси за три холма и брось под ноги пестрой сороке!

С этими словами выстрелил Дарда-шара-мангатхай. Полетела, загудела стрела. Чтобы не попортила она богатырской одежды, расстегнул пуговицы царь Баян-Хара и подставил распахнутую грудь. Пропела, просвистела черная стрела и прошила богатырскую грудь так, что сквозь рану солнечный свет хлынул. Пошатнулся царь Баян-Хара, но удержался на ногах. Заткнул он рану спереди камнем величиной с жеребенка, а сзади – камнем величиной с барана. Загладил края раны большим пальцем, и полегчало ему, загладил указательным – совсем выздоровел.

– Не думай, – говорит он мангатхаю, – что у настоящего мужчины недостанет таинственных сил на исцеление от таких ран. Теперь мой черед!

Достал царь Баян-Хара стрелу из серебряного колчана и желтый лук, сделанный из рогов трехсот изюбров, натянул тетиву и молвит:

– Если написано мне на роду умереть, то лети, стрела, без цели и пропади без вести; если другая доля мне суждена – отсеки среднюю голову Дарда-шара-мангатхая.

Не успела тетива прозвенеть, а средняя голова мангатхая уже скошенная лежит. Опомнился мангатхай, схватил отсеченную голову, поставил на прежнее место, загладил края раны большим пальцем, и полегчало ему, загладил средним – и повеселел.

– Не. думай, – говорит, – и ты, что у меня недостанет колдовских сил для расправы над тобой!

Откинули они свои луки в стороны, спустились с гор и сошлись посреди долины, чтобы помериться силою своих крутых плеч.

Девять суток они толкались, три месяца приподнимали да кидали друг друга, как тюки на верблюжью спину, девять месяцев они боролись. Под стопою богатырской рассыпались камни в пыль и прах, вековые деревья пригибались, как трава.

На месте поединка взвился от земли до неба ярко-красный столб пыли. Заплутали в тумане и пыли птицы, лишенные гнезд. Звери потеряли своих детенышей, люди сбились с пути, не находя своих жилищ.

На третий год поединка часто-часто забилось серое сердце мангатхая, потемнело у него в глазах и подкосились ноги. Начал Баян-Хара своего супротивника, как войлок, по земле катать-раскатывать, а потом приподнял и перекинул через правое плечо. Так ударился оземь Дарда-шара-мангатхай, что на западе тайги вздрогнул и рухнул столетний кедр. Перекинул Баян-Хара своего врага через левое плечо, да так, что заверещал он, как пойманный зайчишка; закричал, как инзагашка. Наступил Баян-Хара на широкую грудь мангатхая и отрубил ему среднюю голову. А потом понадергал в тайге деревьев, сложил огромный костер и сжег поганые останки семидесятипятиголового Дарда-шара-мангатхая, пепел же его осиновой лопатой развеял на северном ветру.

– Наконец-то я победил непобедимого, одолел неодолимого! – молвил Баян-Хара.

Сел он на коня и отправился дальше. Едет и думает: “Пошевелил я осиное гнездо – постоянную войну затеял; дотронулся ненароком до обиталища комаров – всех неприятелей задел разом. С этой поры с вершины высокой горы не сойдет туман, головы моей не минует война!” – тяжело вздохнул Баян-Хара.

Поднявшись на высокую гору, слез он с коня, закурил трубку и стал вглядываться в даль. Видит: стоят на другом склоне три медных дворца, сияя дивным светом в вечерних лучах.

Подъехал Баян-Хара к первому дворцу, слез с коня и переступил медный порог. Осмотрелся странник и увидел возле очага черную старуху Эмэ-хара-мангатхайку. Мнет она изюбровую кожу, искоса поглядывая на гостя. Колюч взгляд у страшной старухи! Верхние веки ее узких глаз свисают на нос, а нижние веки – на дряблые щеки; верхняя губа падает на ее верблюжью челюсть, а нижняя – на груди, груди – на брюхо, а брюхо – на колени. Чтобы лучше разглядеть гостя, приподняла Эмэ-хара верхние веки, подперла поленом и говорит:

– Ты не радуйся, что победил моего сына. Не пройдет и ночи, как я выверну тебя наизнанку, порву нить твоей жизни.

С этими словами замахнулась Эмэ-хара своей пудовой кожемялкой и кинулась на гостя. Не успел он перешагнуть через порог, не успел выскочить на улицу. Догнала его черная старуха, ударила кожемялкой по голове и рассекла до самых пят на две половины. Левую превратила в ястреба, а правую – в сокола и заставила птиц кружиться над дворцовыми воротами. Но не успокоилась Эмэ-хара, ударила кожемялкой и вороного коня, рассекла его надвое, как и хозяина. Из каждой половины сделала по собаке и посадила их на цепи у дворцовых ворот.

Отряхнула черная старуха свои руки и говорит:

– Эх ты, безрогий бычок, беззубый волчонок! Вот как надо побеждать непобедимых, одолевать неодолимых!

А тем временем молодая царская жена Урма-гохон ехала со своими подданными, ехала, находя путь по оставленным меткам, и, наконец, добралась до дворца своего мужа. Очень она удивилась, не застав царя Баян-Хара дома. Расселила она своих подданных, пустила пастись скот на вольные пастбища Алтая, на склоны Хэхэя и стала жить ожиданьем и надеждой. Через некоторое время родился у нее сын: золотой выше пояса, ниже пояса серебряный.

Приказала царица ударить в золотой барабан, собрать подданных северной стороны; приказала ударить в серебряный – собрать подданных с юга.

Наварили слуги мяса с гору, приготовили вина с озеро, и начался большой пир. Восемь дней гуляли, восемь дней веселились, наконец царица Урма-гохон поставила на отдельный стол самые лучшие яства да напитки и говорит:

– Кто даст новорожденному достойное имя, тот удостоится этих даров из моих царских рук.

Смолкло общее веселье, задумались гости, но никто не отважился дать имя царскому сыну. И тогда выступил вперед сухонький старичок с тоненькой-претоненькой бородою до самой земли, в дырявой, как решето, шляпе и в башмаках без подошв. Подошел он к столу и спрашивает:

– Всякий ли, кто даст имя ребенку, будет удостоен царской милости?

– Всякий! – твердо ответила царица Урма-гохон. Тогда сухонький старичок уселся за стол, съел все яства, выпил все вино, отер усы да бороду и говорит:

– Сына царя Баян-Хара в родных и чужих краях будут звать Алтан-Жоло-мэргэн.

“Алтан-Жоло-мэргэн, Алтан-Жоло-мэргэн…” – стали повторять гости на все голоса и не заметили, как исчез сухонький старичок с тоненькой-претоненькой бородою. И пошло тут веселье пуще прежнего. Только на десятый день разошлись да разъехались гости по своим домам.

Трех дней не прошло, а новорожденный по имени Алтан-Жоло-мэргэн не может уместиться на шкуре годовалого барана, не может утолить голод молоком одной коровы, а еще через три дня тесна ему стала шкура двухгодовалого барана и мало ему молока двух коров. Растет ребенок не по дням, а по часам.

Через месяц вышел он на улицу. Качнуло его влево северным ветром, качнуло его вправо южным ветром, но устоял Алтан-Жоло-мэргэн на ногах, подошел к кучке сверстников и попробовал с ними поиграть. Одного ненароком задел, другого зашиб. Тогда накинулись сверстники на Алтан-Жоло-мэргэна всем гуртом и поколотили его, приговаривая:

– Безотцовщина, безотцовщина!

Заплакал Алтан-Жоло-мэргэн, пришел домой и спрашивает у матери:

– Скажи, кто мой отец и где он?

– Нет у тебя отца и не было, – отвечает мать.

Снова пошел Алтан-Жоло-мэргэн на улицу. Не век же во дворце сидеть да в окошко глядеть. А сверстники не унимаются.

– Безотцовщина, – кричат, – безотцовщина!

Снова в слезах возвратился Алтан-Жоло-мэргэн к матери и спрашивает:

– Матушка, скажи, кто мой отец и где он?

Видит Урма-гохон: пришел срок узнать сыну правду – и говорит:

– Твой родной отец Баян-Хара побежден злой старухой Эмэ-хара-мангатхайкой. Разрубила она твоего отца надвое, левую половину превратив в ястреба, а правую – в сокола. Теперь эти птицы кружат над воротами медного дворца, стерегут в него вход. Разрубила злая старуха и вороного коня, сделав из него двух цепных собак. Но тебе еще рано, сынок, думать о мести. Тело твое еще не налилось силой, хрящи не стали костями.

– Пойду просить у своего создателя такого хулэга, какого я достоин; такие доспехи, какие я смогу удержать; такое платье, которое будет мне под стать, – говорит Алтан-Жоло-мэргэн.

Отправился он пешком к трем горам Монгото-ула, поднялся на самую вершину и воззвал к небесам:

О творец, меня создавший,

О создатель – сотворивший,

Западные тэнгэри,

Пятьдесят пять тэнгэри,

Сам Хан-Тюрмас-тэнгэри,

Тысяча бурханов белых

Бабушка Манзан Гормо,

Подарите мне хулэга,

Богатырские доспехи

И небесные одежды

Подарите мне, прошу!

Загудело от гулкого эха обитаемое небо, содрогнулась обитаемая земля. Услыхали богатырский голос пятьдесят пять тэнгэри, устроили малый суглан на Луне; призвали тысячи белых бурханов, устроили большой суглан на Плеядах. Открыли они священное желтое писание и узнали о том, что не гром гремит, а созданный ими Алтан-Жоло-мэргэн просит у творцов своих коня, доспехи и одежду.

Не мешкая долго, приготовили творцы добротное платье, грозное оружие и крепкий щит, а главное – золотисто-солового хулэга под серебряным седлом. Уложили в торока одежду с доспехами и пустили коня на землю со словами:

– Если ты настоящий мужчина, то сумеешь поймать этого хулэга и будешь на нем ездить. Если нет, то ходи пешком!

Завидев хулэга, обернулся Алтан-Жоло-мэргэн придорожным камнем и затаился у обочины. А как стал хулэг мимо проходить – схватил мэргэн волочащийся повод, поймал золотисто-солового, развязал торока и облачился в богатые одежды. Осмотрев себя, говорит мэргэн:

– Войлок и тот вытягивается, а настоящий мужчина крепнет. Одежда, великоватая летом, зимой станет впору.

Осмотрел мэргэн богатырские доспехи, взял в руки бухарский лук и говорит:

– Войлок и тот вытягивается. К зиме этот лук станет еще туже.

Вставил Алтан-Жоло-мэргэн ногу в серебряное стремя и сел верхом на золотисто-солового хулэга. Метнулся горячий конь в сторону, встал на дыбы, но удержался в седле ловкий ездок. Тогда взвился конь в поднебесье, но и тут ездок показал свою сноровку и не выпустил поводья из рук. Успокоился хулэг, перешел на ровную рысь.

– Так ли ты быстр, как и горяч? – спрашивает его мэргэн.

– Мясо трехгодовалого барана не успеет свариться, а я уже трижды обегу землю. Мясо четырехгодовалого барана не успеет изжариться, а я уже обегу землю четырежды, – отвечает хулэг. – Твою же силу я успел ощутить на себе, но предела ей не знаю.

– В поединке я не уступлю самому плечистому из плечистых, а в стрельбе из лука померюсь силою большого пальца с любым из поединщиков, – говорит мэргэн.

– Тогда мы должны быть вместе, – решили оба.

Сел Алтан-Жоло-мэргэн на золотисто-солового коня и вернулся домой к своей матери. Расседлал он коня и пустил пастись на выгоны Алтая, на склоны Хэхэя, а сам стал жить-поживать да сил набирать для дальней дороги, для поединка с коварной и сильной Эмэ-хара-мангатхайкой.

Поправил он поломанное, починил разорванное, вышел на улицу и призывно крикнул в сторону Алтая.

Услышал золотисто-соловый призывный крик, эхом раскатившийся по горным распадкам, и говорит:

– Это голос моего хозяина. Ближнего ли врага он увидел или дальнего приметил?

Зашевелил хулэг своими ушами, большими, словно широкие рукава, прислушиваясь к знакомому голосу. А потом фыркнул так, что туман сделался; ударил передним копытом так, что молния в землю ушла и гром раскатился окрест. Забросил хулэг свою гриву в три обхвата на спину, а трехсаженный хвост – на крестец, прискакал домой, остановился у серебряной коновязи и звонко заржал.

Вышел на крыльцо Алтан-Жоло-мэргэн, накинул на коня серебряный недоуздок, серебряной уздой взнуздал. День водил его хозяин по озерному льду, чтоб копыто стало круглым, другой день водил его по прибрежным камням, чтоб копыто затвердело. А потом накинул на золотисто-солового потник, оседлал серебряным седлом, затянул его десятью подпругами, двадцатью подпругами укрепил и со словами: “Хулэг мой готов к дальнему пути!” – вбежал во дворец.

Захлопотала мать его Урма-гохон. Поставила перед сыном серебряный стол с сытным угощением, поставила золотой стол с вкусными яствами. Как птица, склевал Алтан-Жоло-мэргэн угощение; как волк, проглотил яства.

Выйдя из-за стола, начал облачаться в походные одежды. На медно-красное тело надевает шелковую рубаху, поверх нее надевает шелковый халат, безошибочно застегивая сто восемь пуговиц. Потом накидывает шитую золотом шубу, безошибочно застегивая другие сто восемь пуговиц. Наконец надевает черный, как уголь, панцирь, не промокающий и в семидесятидневное ненастье, не пробиваемый семьюдесятью стрелами. Опоясывается поясом, на котором рассветным лучом блещет обоюдоострый меч. Закидывает за плечо богатырский лук, сделанный из рогов трехсот изюбров. Поправляет стрелы в колчане, молодецки сдвигает на затылок бобровую шапку.

– Вот теперь я настоящий воин! – говорит.

Подойдя к серебряной коновязи, отвязал Алтан-Жоло-мэргэн шелковый повод, вскочил на коня, привстал на злато-серебряных стременах и взмахнул своим кнутом. Только облачко пыли взметнулось на том месте, где только что стоял хулэг, только эхо раскатилось по распадкам и ущельям от топота четырех копыт, да за тремя перевалами мелькнула красная кисточка на бобровом малахае.

– Хорошо родиться тому младенцу, которому суждено стать таким молодцем, хорошо явиться на белый свет тому жеребенку, которому суждено стать хулэгом, – только и успела подумать Урма-гохон.

А Алтан-Жоло-мэргэн все рысил да рысил в сторону владений Эмэ-хара-мангатхайки. В жаркие дни без питья обходился, в темные ночи – без сладкого сна. По стрекотанию сороки узнавал середину зимы, свой малахай нахлобучивая поглубже; по пению соловья угадывал разгар лета, малахай сдвигая на затылок. Одолев половину пути, слез мэргэн с золотисто-солового коня, обратил его в серебряную монету и положил в карман, а сам обернулся золотистой осой и полетел к трем медным дворцам Эмэ-хара-мангатхайки.

Покружив над медными крышами, нашел он глубокую щель, забился в нее и стал наблюдать за мангатхайкой, выведывая ее колдовские тайны.

Однажды вошла во дворец девица-красавица. Стала она песни петь, стала заплетать восемьдесят восемь своих смоляных косичек. Влетел за нею Алтан-Жоло-мэргэн, принял свой прежний вид и спрашивает у девицы:

– Откуда ты взялась и как тебя зовут?

– Я дочь трех лам Соржи, живущих на вершине горы Монгото-ула, – отвечает девица-красавица. – Зовут меня Нарин-Зала-абахай. Я должна была, спрыгнув с высокой скалы, попасть в рот злой мангатхайке, но пролетела мимо и попала в этот дворец. А ты чей будешь?

– Я сын царя Баян-Хара по имени Алтан-Жоло-мэргэн, приехал сразиться с хозяйкой этих медных дворцов и освободить своего бедного родителя, – говорит мэргэн.

– Так ты и есть тот самый Алтан-Жоло-мэргэн, за которого мне суждено выйти замуж! – обрадовалась девица-красавица. – Так нагадали мои отцы, а они никогда не ошибаются. Но как же ты победишь Эмэ-хара-мангатхайку, если она неодолима?

Ничего не ответил мэргэн. Взбежал он на крыльцо того дворца, в котором обитала мангатхайка, открыл двери и переступил медный порог. Осмотрелся мэргэн и увидел в левом углу Эмэ-хара-мангатхайку. Мнет она изюбровую кожу, искоса поглядывая на вошедшего. Верхние веки ее узких глаз свисают на нос, а нижние веки – на дряблые щеки; верхняя губа падает на верблюжью челюсть, а нижняя – на груди, груди – на брюхо, брюхо – на колени. Чтобы лучше разглядеть вошедшего, приподняла Эмэ-хара верхние веки, подперла поленом и говорит:

– Не иначе как имеющий отца за отцом пожаловал. Не подумал ты о том, что твои суставы скреплены волосками жилок. Порву я их – и порвется нить твоей жизни.

С этими словами замахнулась Эмэ-хара своей пудовой кожемялкой и кинулась на мэргэна. Да не тут-то было! Схватил Алтан-Жоло-мэргэн мангатхайку за обе косы, и пошла тут такая борьба, что завалили поединщики северо-западный угол дворца. Выкатились они на улицу. Трое суток припоминали друг другу прошлые обиды, девять суток боролись во дворе, три месяца воевали, три года бились смертным боем, – не смогли одолеть друг друга. Там, где упирались мощной стопою, красные горы выросли; там, где скользили по земле, взметая камни в поднебесье, – серые горы выросли.

На месте поединка взвился от земли до неба ярко-красный столб пыли. Заплутали в тумане и пыли птицы, лишенные гнезд. Звери потеряли своих детенышей, люди сбились с пути, не находя своих жилищ.

Увидала Эмэ-хара девицу Нарин-Зала-абахай и говорит ей:

– Ты была суженой моего сына-мангатхая, тебе и решать наш спор: кому хочешь добра, тому подай белого проса; кому хочешь зло сотворить – подай черного.

Подала девица Нарин-Зала-абахай горсть белого проса Алтан-Жоло-мэргэну. Стал он сильнее прежнего. Бросила девица горсть черного проса злой мангатхайке. Покинули старую последние силы. Одолел Алтан-Жоло-мэргэн мангатхайку Эмэ-хара, распорол ее утробу, и вылетело оттуда великое множество птиц, вышло без числа, без счету зверей, выехало на телегах три улуса людей. Птицы взмыли в поднебесье, звери кинулись в дремучие леса, а люди стали расспрашивать друг друга, стали земляков да родню искать, стали Алтан-Жоло-мэргэна благодарить, желая ему добра и славных побед над недругами отныне и до скончания века.

Взял Алтан-Жоло-мэргэн по кусочку бересты из девяти окрестных лесов, взял ключевой воды из девяти таежных источников. А потом поймал ястреба и сокола, которые кружили над воротами, окурил их священным берестяным дымком, омыл ключевой водой. Забили крыльями ястреб и сокол, слились воедино, – и принял царь Баян-Хара свой прежний вид. Признал он своего сына и говорит:

– Ты победил непобедимого, одолел неодолимого врага. Честь тебе и хвала!

Превратили они двух сторожевых псов в вороного коня. Сложили огромный костер и сожгли поганые останки Эмэхара-мангатхайки, а пепел ее березовой лопатой по северному ветру развеяли, осиновой лопатой по южному ветру размели.

Женился Алтан-Жоло-мэргэн на девице Нарин-Зала-абахай. Взяли они весь скот и все добро убитой мангатхайки, не оставляя обрывка ремня и обломка ножа, да и отправились домой.

Едут и мест родных узнать не могут: люди в полон угнаны вместе со скотом, куда ни глянь – запустение царит, только черный ворон в небе играет да желтая лисица в степи тявкает, а дворцовый двор черным пыреем порос, таким высоким, что до седла достает.

Диву дались царь Баян-Хара и сын его Алтан-Жоло-мэргэн.

– Чей подлый сын сотворил такое зло? – гадают они, входя во дворец.

– Моя жена Урма-гохон-хатан в прежнее время слыла умнейшей из красавиц, – говорит Баян-Хара. – Не могла она без весточки нас оставить.

С этими словами выдернул он один из камней очага, вынул оттуда бумажный свиток величиною с подол, на котором было написано рукою Урма-гохон-хатан: “Прибыл на наше горе с северо-восточной стороны Круторогий Рыжий мангатхай, он и угнал нас в полон. Не ходите по следу непобедимого, не ищите неодолимого. А про меня и думать забудьте. Будете живы – добро само вас найдет”.

Прочитав эту бумагу, сильно рассердился царь Баян-Хара.

– Кто, родившись бабою, должен сидеть дома, когда его жена вместе со скотом в полон угнана? – гневно спрашивает он. – Кто, родившись мужчиною, спустит такую обиду?

Пустили отец с сыном пастись пригнанный скот на пастбища Алтая, на выгоны Хэхэя, а сами отправились на северо-восток, во владения Круторогого Рыжего мангатхая. Не успели проехать половины пути, как распознал об их приближении мангатхай и говорит:

– Все случилось так, как должно было случиться: человек, имеющий жену, к жене своей едет, а имеющий мать – к матери. Входящее в мои владения войско я должен достойно встретить, покидающее мои владения – проводить.

Сел Круторогий Рыжий мангатхай на красного пороза, послушного ему без повода, и поехал навстречу неприятелю. Добрался он до вершины таежного распадка, слез с пороза и улегся на землю, разинув свою непомерно широкую пасть так, что нижняя челюсть расстелилась вдоль дороги, а верхняя подперла высокое небо.

Ехали царь Баян-Хара и сын его Алтан-Жоло-мэргэн, не ведая забот, и не заметили, как их кони въехали на нижнюю челюсть Круторогого Рыжего мангатхая. Помял он царя Баян-Хара между правыми коренными зубами, а когда тот обмяк, открутил свой правый рог, положил в него царя и поставил рог на прежнее место. Принялся мангатхай за Алтан-Жоло-мэргэна. Помял его между левыми коренными зубами, а когда тот ослаб, открутил свой левый рог, положил в него мэргэна и поставил рог на прежнее место, молвив при этом:

– И нынче у меня достало силы победить непобедимых, одолеть неодолимых!

Сел он на своего красного пороза и вернулся домой.

Тем временем Нарин-Зала-хатан родила двух мальчиков-близнецов. Запеленав их, положила рядом с собою и, не в силах подняться с постели, стала ждать возвращения мужа.

Но не до Алтан-Жоло-мэргэна дошла весть о рождении близнецов, – проведал об этом Круторогий Рыжий мангатхай и говорит:

– Надо раздавить их, как червяков; надо прихлопнуть их, как мух, пока они малы да неразумны, пока в молодецкую силу не вошли.

Сел мангатхай на своего красного пороза, послушного ему без повода, кликнул за собой темно-бурого жеребца, послушного без узды, и отправился вершить свое черное дело.

Однако не простые близнецы родились у Нарин-Зала-хатан. Едва одолел мангатхай половину пути, как проведали они о приближении злодея.

– Если бы мы отведали немного материнского молока, – говорят мальчики, – то мы бы сумели постоять за себя.

Но не может Нарин-Зала-хатан подняться, чтобы накормить грудью новорожденных, лежит она без сил. А Круторогий Рыжий мангатхай уже ко дворцу подъезжает, соскочив с пороза, на крыльцо взбегает. Вот склоняется он над младенцами и потирает в нетерпении свои руки.

– Безрогие молодцы! – кричит. – Раздавлю вас и прихлопну, пока вы малы да неразумны, пока вы своей настоящей силы не обрели!

– Подожди, старик! – взмолилась Нарин-Зала-хатан. – Не кипятись, словно щи над огнем. Мы в твоих руках – никуда не денемся. Мои близнецы только что родились, они еще не отведали материнского молока. Дай им и мне совершить предначертанное самой судьбой, не то ляжет на тебя неискупимый грех.

– Крепко думано, верно сказано, – согласился мангатхай.

Ударил он легонько по левой щеке Нарин-Зала-хатан собольим рукавом, и женщина привстала с постели. Ударил он по правой ее щеке выдровым рукавом, и женщина выздоровела. Встала она с постели и ступила так плавно на землю, словно ковыльные травы колыхнулись, заговорила до того ласково, что на плоских каменных плитах трава проросла, а на черной воде пенки вскипели. Так приговаривая, пододвинула она золотой стол и поставила его перед мангатхаем. Убрала хозяйка золотой стол вкусными яствами, убрала серебряный стол крепкими напитками. Круторогий Рыжий мангатхай, как птица, клюет; как волк, глотает.

Взяла Нарин-Зала-хатан близнецов, усадила одного из них на правое колено, другого – на левое и дала им отведать материнского молока.

Только припали мальцы-близнецы к материнской груди, как понял Круторогий Рыжий мангатхай, уразумел своим вещим разумом, что большую промашку сделал.

– Обманула подлая, перехитрила хитрющая! – закричал он и кинулся к Нарин-Зала-хатан, чтобы отнять у нее мальцов-близнецов.

Только собрался он схватить одного из них, как тот обернулся соловьем и взмыл в поднебесье. Только протянул руку к другому, как тот обернулся расплавленным серебром и скрылся в пламени очага. Тогда превратился Круторогий Рыжий мангатхай в семь ястребов и кинулся вдогонку за соловьем. Четырежды облетели они широкую землю, восемь раз облетели высокое небо, стали семь ястребов настигать соловья. Не мешкая, ударился соловей оземь и превратился в три низкорослые черные березки в таежном распадке. А семь ястребов – в семь дряхлых старух, которые начали обрубать без жалости низкорослые черные березки да вязать веники. Еще и солнце не закатилось, как обрубили семь дряхлых старух все ветки на двух березках. Только занесли топор над последней – да не тут-то было! – обернулась она снова соловьем. Снова в семь ястребов превратился мангатхай и кинулся следом. Вот уже и настигать стал. Но коснулся соловей своим крылом морской волны и превратился в семьдесят мальков, канувших в глубине моря. В семьдесят тайменей превратился мангатхай, переловил шестьдесят девять мальков, уже и рот разинул, чтобы проглотить семидесятого, но махнул тот своим серебряным хвостом, снова обернулся соловьем и взмыл над морем. Снова превратился мангатхай в семь ястребов и кинулся за беглецом. Полетел соловей в сторону горы Монгото-ула, влетел в открытое окно того дворца, где жили три ламы Соржи, и забился под подол одного из лам. Огорченный Круторогий Рыжий мангатхай спустился с горы, сел верхом на своего красного пороза и отправился восвояси.

А соловей превратился в прекрасного мальчика к великой радости трех лам Соржи. Стали ламы растить да пестовать ребенка и назвали его Алтан-Шагай-мэргэн. А узнав, что у него есть еще и брат, назвали близнеца Монгон-Шагай-мэргэн. Когда подрос Алтан-Шагай и вошел в мужскую силу, дали ему ламы большое золотое перо, сидя на котором можно было лететь куда захочешь.

Однажды сел на золотое перо Алтан-Шагай-мэргэн и прилетел домой к матери. Взошел он на крыльцо, положил перо в карман и открыл двери дворца. Глянул Алтан-Шагай и глазам своим не поверил: сидит его мать Нарин-Зала-хатан в самом дальнем углу дворца, словно древняя старуха, в пыли запылившаяся, в пепле выпепелившаяся.

Подошел Алтан-Шагай-мэргэн поближе, сел возле очага и закурил трубку.

Тут Нарин-Зала-хатан спрашивает его:

– Чей ты будешь и куда путь держишь?

– Я табунщик царя Томо-Улана, – отвечает мэргэн. – Три года назад потерялся у меня трехгодовалый верблюд. Вот я и брожу по свету, разыскиваю свою пропажу, с каждой горки смотрю на все четыре стороны, спрашиваю в каждом царстве-государстве, но не могу отыскать своего верблюда. Может быть, вы слыхали о нем?

– Нет, не слыхала, – отвечает Нарин-Зала-хатан. – А не говорят ли люди про моих мальцов-близнецов, один из которых превратился в соловья и взмыл в поднебесье, другой обернулся расплавленным серебром и скрылся в пламени очага, когда Круторогий Рыжий мангатхай хотел их съесть?

– Ведать не ведаю, – молвит мэргэн, – но ходили слухи, будто настиг мангатхай несчастного соловья.

– Так я и думала, – заплакала мать. – Если бы живы были мои сыновья, то они бы непременно навестили меня.

Пожалел Алтан-Шагай свою мать и открылся ей, рассказав про все свои злоключения и про своих избавителей да попечителей – о трех ламах Соржи.

Расцеловала мать родного сына, обняв руками его могучую шею, обвив руками его податливую, словно лоза, шею. Так она сильно обрадовалась, что, приподнявшись с места, забывала сесть; присев, думала, что стоит.

Пожив дома да подождав, когда поправится мать, стал Алтан-Шагай-мэргэн в дорогу собираться.

– Пойду своего брата-близнеца искать, – говорит.

Вот вышел он за ворота, набрел на след червяка и двадцать лет шел по этому следу, пока тот не превратился в след мизгиря. Еще десять лет брел мэргэн и не заметил, как след мизгиря превратился в след горностая. След горностая попетлял-попетлял и превратился в след хорька. След хорька – в заячий, заячий – в лисий, лисий – в медвежий, а медвежий – в змеиный. Видит Алтан-Шагай: змеиный след под землю ведет, собрался с духом и, шагнув в бездонную яму, оказался в нижней обитаемой стороне.

Огляделся-осмотрелся Алтан-Шагай-мэргэн, взобрался на высокую гору и увидел оттуда дворец на берегу синего моря, во дворе корыто с водою. Вот вышел на крыльцо белого дворца статный молодец, подошел к корыту, окунулся в нем раз-другой и превратился в большущего змея Абарга-мого. Вполз Абарга-мого в синее море. Взволновалось оно крутыми волнами, вспенилось белой пеной и вышло из берегов.

Спустился Алтан-Шагай-мэргэн с высокой горы, дошел до дворца, открыл двери. Видит: на столе яства стоят, напитки в сосудах томятся. Поел мэргэн, попил, а потом спустился в глубокое подполье и затаился.

Не заставил себя ждать Абарга-мого. Выполз он из синего моря, добрался до корыта, поплескался в нем и принял свой молодецкий облик. Вошел молодец во дворец, глянул на стол, а там все съедено, все выпито. Кинулся он в один угол, кинулся в другой, стал срывать занавески. “Кто, – кричит, – хозяйничал в моем доме?” Наконец открыл он двери погреба и нашел Алтан-Шагай-мэргэна.

Схватились они за грудки, выкатились во двор и принялись бороться. Пока боролись, завалили юго-западный угол дворца. Пока отряхивались – упала между ними желтая книга судеб. Стали они ее листать, стали по ней пальцем водить и вычитали себе на радость, что оба они – братья-близнецы, дети Алтан-Жоло-мэргэна. Появившегося на свет первым звать Алтан-Шагай, а младшего – Монгон-Шагай.

Обнялись родные братья, а потом спрашивает Алтан-Шагай на правах старшего:

– Что же ты, брат, домой не возвращаешься?

– Я таким маленьким ушел в пламя очага, что не помню обратной дороги, – отвечает Монгон-Шагай.

Усадил Алтан-Шагай своего брата на золотое перо, уселся сам, и в одночасье очутились они в родном дворце. Но не задержался дома Алтан-Шагай. Оставил он Монгон-Шагай-мэргэна сторожить добро да присматривать за матерью, а сам отправился на поиски Круторогого Рыжего мангатхая.

Летит на своем золотом пере, на северо-восток правит. Как только перевалил середину пути, так всполошился в своих владениях Круторогий Рыжий мангатхай.

– Имеющий отца к отцу спешит, – говорит он. – Имеющий деда с бабкой к старикам летит. Имеющий подданных и скот – свое добро ищет. С честью встретим, достойно проводим!

С этими словами сел Круторогий Рыжий мангатхай на красного пороза, послушного ему без повода, и поехал навстречу Алтан-Шагай-мэргэну. Добрался он до вершины таежного распадка, слез с пороза и улегся на землю, разинув свою непомерно широкую пасть так, что нижняя челюсть расстелилась вдоль дороги, а верхняя подперла высокое небо. Как вздохнет мангатхай, так таежные деревья сами ему в рот влетают вместе со зверьем, пробегающим мимо, и птицами, пролетающими рядом.

Летел Алтан-Шагай-мэргэн на своем золотом пере, ни о чем не ведая, и влетел в широко открытую пасть Мангатхая. Однако не растерялся мэргэн, поставил копье поперек пасти, подпер острием верхнюю челюсть и кричит:

– Стар-старичище, разжуй меня!

Хотел мангатхай сомкнуть свои челюсти, но еще больше занозил их богатырским копьем.

Ухватил мэргэн Круторогого Рыжего мангатхая за волосы одной рукой, другой – выдернул столетнюю лиственницу да и начал ею мангатхая поперек спины охаживать, приговаривая:

– Это тебе – за отца! Это тебе – за деда! Это – за бабку! Говори, пес, куда их дел?

Ударил Алтан-Шагай-мэргэн ненавистного мангатхая так, что испустил он дух, а крутые его рога сами собой отвалились – и вышли оттуда дед Алтан-Шагай-мэргэна – царь Баян-Хара и отец – Алтан-Жоло-мэргэн, оба живы и невредимы.

Сожгли они останки Круторогого Рыжего мангатхая, развеяли пепел по северному ветру осиновой лопатой, по южному – березовой и направились прямиком в черный железный дворец побежденного злодея. На шестьдесят верст раскинулся тот дворец в длину и ширину. Едва отыскали мэргэны Урма-гохон-хатан, спрятанную мангатхаем в железный амбар без окон, без дверей. Вместе с пленницей загнал мангатхай в этот амбар три зимних заморозка, смерзшихся в один холод.

Сломали мэргэны железный амбар, вызволили Урма-гохон-хатан, ставшую от холода меньше семилетнего ребенка. Тогда съездил царь Баян-Хара в девять лесов, привез бересты, набрал из девяти таежных источников ключевой воды. Окурил Урма-гохон-хатан берестяным дымком, омыл священной водой, и стала она прежней красавицей, а ума ей было не занимать.

Подожгли три мэргэна – дед, отец да внук – дворец Круторогого Рыжего мангатхая, забрали все его добро, всех подданных, весь скот, не оставив ни обрывка ремня, ни обломка ножа, и отправились в родные места, едва протискиваясь с бесчисленным скотом в узких ущельях, едва утоляя жажду тучных табунов водой горных и степных рек. Так едучи, добрались до дома.

Расселили мэргэны новых подданных на новых местах, пустили скот на пастбища Алтая, на выгоны Хэхэя, и зажили с тех пор счастливо и богато.

Сказка Царь Баян-Хара