Сказка – быль, да и песня – правда

Ходил по свету песенник. И сказочник по свету ходил. Вот как-то встретились они, стали вместе ходить. И так уговорились: один песни поет, другой сказки сказывает. Кто что заработает, пополам делить.
Пришли в одно село, завернули в шинок, где мужики гуляли. Песенник и начал песни петь. Веселую запоет – мужики ногами притопывают, в пляс пускаются. Запоет печальную – мужики принахмурятся, в чарку слезы роняют. Кончил песенник петь, мужики хвалят: “Отродясь мы этаких хороших песен не слыхивали”, – и надавали медных денежек, кто сколько мог. А сказочника и слушать не стали.
Вышли из шинка, песенник и говорит:
– Песня – правда, а сказка – вздор. Через песни ты мой хлеб ешь, а не я твой.
– Погоди, – отвечает сказочник, – больно спешишь. Где правда, где вздор, впереди видно будет.
Идут они по селу, а уже завечерело. Видят – в одной большой избе-пятистенке все окна светятся.
– Вот сюда зайдем! – сказочник говорит.
А там девки да молодые женки на беседу собрались. Которые кудели прядут, которые вышивают… Парни около девок крутятся.
Стал сказочник сказки сказывать. Веселую расскажет-все смеются. Страшную говорит – все и дохнуть боятся, девки друг к дружке жмутся.
Кончит сказочник одну, еще просят. Допоздна рассказывал. Накормили их досыта, да еще кто кудели дал, кто пряжи. Вышли из избы, сказочник и говорит:
– Нет, брат, сказка правда, а песня вздор. Это ты через мои сказки хлеб ешь.
Тут они и заспорили. Песенник свое твердит, сказочник – свое. Спорили, спорили и на одном согласились: надо такого человека найти, чтобы их рассудил. Стали судью искать. Ну, им люди и посоветовали, сказали, что за рекой, на пчельнике, живет старый пасечник, он дольше всех прожил, больше всех знает. Он и решит спор.
Переехали реку, пришли к пасечнику.
– Можешь ты нас рассудить? – спрашивают.
– А какая у вас тяжба?
– Такая и такая… – И все ему рассказали.
Пасечник и говорит:
– Ну, садитесь, добрые люди. Я вас рассужу. Только вперед покажите, кто что умеет. Кому первому начинать?
– Начинай ты, – говорит песенник сказочнику.
– Ну что ж, – сказочник отвечает.
Сел поудобней и начал.
Была б у меня хата теплая да перина мягкая, сидел бы в печи хлеб пушистый, а в жбане был бы квас кислый, наелся бы я, напился да всю бы ночь байки баял, сказки сказывал. Это присказка, а сказка впереди.
Жил мужик ни бедный, ни богатый, и был у него единственный сын, а жена давно померла. Отец один сына растил, берег да лелеял, ничего для него не жалел. И вырос сынок парням на удивленье, девкам на загляденье.
Дорос до совершенных лет, тут отец и задумал молодца женить. Присмотрел в соседнем селе сыну пару: красивую девушку, статную и не бедную. Поговаривали люди про ее семью всякое, да мало кто что скажет, всех не переслушаешь!
Вот поженили их, свадьбу, как положено, сыграли. И повезли молодую в дом к жениху, чтоб хозяйкой там была. Приданое за ней дали хорошее, все новое, неношеное. Смотрит молодой, примечает – новое-то все новое, а вот зачем молодая метлу с собой прихватила, да еще старую, прутья в ней пообломаны, повытерты.
Молодой и думает: “Неужто я своей женушке новой метлы не сделаю?! Завтра же с утра навяжу хоть три, хоть десять метел. Пускай метет, сколько душе угодно”.
Легли они спать. Только задремал молодой муж, чует – жена с постели тихонько поднимается. Он один глаз приоткрыл, А она шасть к запечку, где метла стояла, берет ее да верхом садится.
Тут уж он и второй глаз открыл, глядит в оба. Недоброе, видно, затевает! Она заслонку у печки отслонила, собирается на метле через печь в трубу вылететь.
Вскочил он – да за метлу.
– Стой, ведьма, никуда не полетишь! И ведьмачить не будешь!
Изломал метлу и прутики разбросал. Она схватила от той метлы прутик, хлестнула его и крикнула:
– Я как была ведьмой, ведьмой и останусь! А ты был человеком, а теперь псом побегаешь.
Песенник руками всплеснул:
– Бывает же такое! Вот каково злую бабу в жены взять!
– Погоди, еще не то будет! – говорит сказочник. – Ты знай слушай.
– И мне послушать дай, – сказал пасечник.
Так оно и сделалось. Стал молодой муж псом. Все, как и раньше, понимает, а сказать ничего не может. То рычит, то лает.
“Что же это она со мной сотворила?! Не житье мне теперь. Пойду утоплюсь!”
А как к речке пришел, на темные омуты, на бурливые водовороты посмотрел, страшно ему стало.
“Утопиться никогда не поздно. Побегу дальше, увижу больше”.
И побежал на чужую сторону, где он никого не знал, где его никто не знавал. Из лесных краев – в степь широкую. Селения там одно от другого редко стоят. Оно-то хорошо – людям на глаза не попадаться, да ведь голод не свой брат. А уж так он, бегаючи, проголодался, что, кажется, шкуру бы на себе изгрыз.
В той степи пас овец панский батрак. И как раз в ту пору собрался полудновать. Пес и думает: “Сверну к пастуху, может, хоть корочку кинет”.
Прилег невдалеке, голову на лапы положил и прямо в глаза ему смотрит.
А пастух с утра до вечера, с ночи до утра в степи один. Словом перемолвиться не с кем. Вот и привык сам с собой разговаривать.
– Притомился пес! – говорит. – Видно, издалека бежал! Верно, заблудился. Верно, от хозяина отбился. Верно, есть хочет.
И кинул псу корочку хлеба.
А овцы тем часом разбрелись по пастбищу, того и гляди, совсем в степь уйдут.
– Эх, – говорит пастух, – не ко времени полудновать начал. Было б мне овец до кучи сбить, а уж потом за еду приниматься.
Только так сказал, поднялся пес, побежал по большому кругу, согнал всех овец в кучу.
– Вот это пес! – пастух удивился. – Вот это помощник! Переломил краюху хлеба пополам, половину себе, половину псу.
Теперь они так работу поделили: пес отару пасет, пастух на солнышке лежит, то дремлет, то песни распевает.
Солнце за край степи ушло. Пастух загнал овец в кошару, замкнул замок и ключ к поясу привязал.
Утром проснулся, говорит себе: “Надо скорей кошару отмыкать!” Хватился ключа, а ключа на поясе нет.
– Батюшки! – испугался пастух. – Это что же такое делается! Должно, вора проспал.
Смотрит – овцы спокойненько траву щиплют, пес около отары ходит, сторожит, приглядывает, и в зубах у него ключ на веревочке висит.
– Ох, молодец мой пес, молодец! – стал пастух приговаривать. – Надо его покормить, да и самому поесть не грех.
Любо-дорого поглядеть, как пес ест. Кусок мяса откусит да сразу хлебом и закусывает. Ну, чисто человек, а не пес! Пастух-то не знает, что тот и впрямь человек.
Завернул пастух остатки еды в тряпицу и сказал псу:
– Коли ты такой умный, паси сам, а я своих в селе проведаю, как там жена, как детки.
Пошел да и загостился. Три дня в селе пропадал, три дня в степи не бывал.
Вернулся – пес ему навстречу, за полу зубами хватает, к кошаре тащит. Посмотрел пастух, так и остолбенел: двенадцать овец зарезанных рядком лежат.
Пастух на пса посохом замахнулся.
– Вот твоя благодарность за хлеб, за доверие!
А пес его на другую сторону кошары тянет, будто с собой приглашает. И что бы вы думали? На той стороне лежат рядком двенадцать волков – и у всех горло перегрызено.
У пастуха и посох из рук.
– Спасибо тебе! – говорит псу. – Мне бы так не управиться. Чего доброго, меня бы самого волки растерзали. Теперь-то все ладно. Перед паном управляющим за овец волчьими шкурами откуплюсь. Теплые из них шубы выходят. И себя не забуду – из овчин тулуп сошью.
На радостях закатился чабан в шинок. Пьет чарку за чаркой, перед людьми куражится.
– Я нынче сам себе и пан, и князь. У меня подпасок завелся, такой, не скажу какой. Только лучшего не сыщешь. Что хочу, то и делаю, никого не боюсь!
А тут как раз завернул в шинок управляющий – табак у него, вишь, кончился. Как завидел наш храбрец пана управляющего, так у него душа в пятки ушла. А управляющий на него напустился.
– Ах ты, такой-сякой, – кричит, – в шинке прохлаждаешься, а овцы без присмотру по степи бродят! Вот поедем сейчас к отаре, если хоть одна овца пропала, прогоню сейчас же. Прах тебя побери!
Приехали. Управляющий увидел зарезанных овец, затопал ногами:
– Так и есть, как я говорил! Теперь тебе век не расплатиться!
– Не туда вы смотрите, пан управляющий, в ту сторону поглядите. Там лежат теплые шубы и для вас, и для главного управляющего, и для самого князя.
Повернул голову управляющий, да так и ахнул: двенадцать матерых волков – один к одному и все, как один! Тут он и сменил гнев на милость.
– Как же ты их одолел? – спрашивает.
– Да не буду врать, – пастух отвечает. – Не я это, а мой верный слуга, мой помощник.
– Какой такой помощник?!
– А вон он, овец пасет.
Пес услышал, что про него бают, подбежал и поклонился управляющему. Да не просто мордой мотнул, а встал на задние лапы, правую переднюю в сторону отвел и головой низкий поклон отвесил.
– Ну и ну! – только и молвил управляющий. – Это пес панский! Не тебе, мужичьей кости, быть ему хозяином. Вот тебе десять рублей, а собаку – мне.
Пастух своего помощника и за сто рублей бы не отдал. Да разве с паном управляющим поспоришь?!
Посадил пан пса в коляску и уехал.
Привез к себе, и такие в доме чудеса пошли, что пан ни на один час с собакой расставаться не хотел. День и ночь при себе держал.
А тут как раз пановы именины подоспели. Съехались к нему гости, управляющие из других княжеских имений. Князь-то богатый был, земли-то у него немеряно!
Выпили паны, и, как водится, зашел у них разговор о пустяках. Стали они собаками хвалиться. Именинник слушает, посмеивается. А уж когда все нахвастались, позвал своего пса и говорит:
– Покличь-ка мне Ивана, Романа да третьего – Степана. Смеются гости: какое поручение собаке дают! Такой собаки и на свете нет, чтобы его выполнила!
А пес степенно из комнаты вышел, недолго пропадал, назад идет, трех слуг за собой ведет.
Паны и смеяться перестали, спрашивают у слуг, как кого зовут.
Один отвечает:
– Я – Иван.
Другой отзывается:
– Я – Роман.
Последний говорит:
– Те двое – Иван да Роман, а я третий – Степан.
Тут паны поверили, какие собаки на свете бывают.
А имениннику еще мало. Велел собаке уголек принести, чтобы трубку раскурить. Опять никто не верит: как же тварь четвероногая горячее принесет?!
Вот пес входит, в зубах у него ложка, на ложке уголек тлеет. И подносит тот уголек хозяину трубку раскурить.
У панов много времени на забавы, да и забавам конец приходит. Отпраздновали именины, разъехались гости. А главный управляющий остался и принялся просить пса себе в подарок.
Хозяин думает шуткой отговориться:
– Чтобы именинникам подарки делали – знаю. И сам сегодня подарки получил. А чтобы гость у именинника подарка требовал – такого не слыхивал.
Главный управляющий свое гнет: отдай да отдай ему собаку. Рассердился управляющий, сказал:
– Не достанется тебе мой пес!
И главный рассердился:
– Коли так, мне не достанется и твоим не останется!
Вскочил в коляску, поскакал к самому князю.
Что он князю наговорил, они вдвоем знают, а только утром уже от князя к управляющему слуги были посланы со строгим наказом: сейчас же пса князю представить.
Батраку с управляющим не спорить, а управляющий против князя ничего не смеет. Отдал он пса, да еще низко кланялся.
Князь в комнатах пса держать не стал. Сколотили по его велению конуру, просторную, теплую – к зиме шло дело, во дворе канат протянули, чтобы псу на цепи кругом бегать.
Неспроста так князь сделал. Трех лет не прошло, как женился князь. Через год родила княгиня сына, и – вот беда! – в первую же ночь пропал младенец, неведомо как, неведомо куда. Никто ничего не слыхал, никто ничего не видал. Искали, искали и следа не нашли.
А теперь княгиня опять ребенка ждет. Мало ли что случится?
Князь так думал: если пес и вправду такой умный, как рассказывают, может, хоть он устережет от беды неведомой.
Так оно и шло: пес днем на цепи бегал, еду ему подавали прямо с княжеского стола. Ночью с цепи спускали. Вроде бы вольней, да двор княжеский – что твоя крепость: ограда высокая, ворота на засовы заложены, замками замкнуты. Затосковал пес, обидно ему, все-таки он человек! Может, и убежал бы, как-нибудь изловчился, да жаль ему княгиню молодую. Слышал он, как слуги меж собой толковали, что первого ее младенца унес неведомо кто: то ли цыгане, то ли нищие, то ли нечистая сила. “Поживу пока”, – думает.
Замолчал тут сказочник, остановился дух перевести. А песенник его торопит:
– Давай говори скорей! Охота знать, что дальше было.
Усмехнулся сказочник:
– Зачем тебе слушать, как я вздор горожу?
– Вздор не вздор, а ты скажи, уберег пес младенца или не уберег. И что с ним потом было?
– Э, нет, – покачал головой сказочник, – зима за весной не наступает, в середине лето да осень будут. И сказка своим чередом идет.
– Хочешь слушать, так слушай, – пасечник сказал. – А слову не мешай.
Песенник замолк. Сказочник опять сказывает.
Через какое-то время родились у княгини два сына.
Князь от счастья себя не помнит. Созвал на радостях гостей. Пьют, едят гости, и князь с ними. Слуги гостям подносят и себя не забывают.
Пировали почти до полуночи. Потом разошлись, огни погасили, спать легли.
Князь говорит:
– У нас пес надежный, устережет! – и тоже заснул.
Не знал он, что слуга за гульбой да весельем забыл собаку на ночь с цепи спустить.
Бегает пес вокруг двора по канату, цепью бренчит.
Только полночь минула, сам собой замок на воротах открылся, сам засов отодвинулся. Крадется в усадьбу ведьма, да прямо к дому. Признал сразу эту ведьму пес – женка это его, та, что псом его оборотила. Рвется он с привязи, но крепко канаты свиты, прочно цепь скована. Стал канат перегрызать. До половины перегрыз.
А ведьма уже из дому выходит, двух младенцев к себе прижимает. Рванулся тут пес что было силы – лопнул канат. Зарычал пес, на ведьму бросился. А у той руки заняты, она младенцев держит, ногами его пинает, к воротам пробивается. Рвет ее пес острыми клыками, а следу не остается и кровь не течет.
Так бы и унесла детишек, да когда она уже у самых ворот была, запели первые петухи. Тут она младенцев и бросила, сама в ночной тьме будто растаяла.
Пес подобрал младенцев, отнес их в конуру и сам рядом прилег. Обхватил лапами, телом своим греет. Ведь мороз на дворе, стужа лютая.
На рассвете проснулся князь, встал, пошел своих сынков проведать. Смотрит – обе колыбельки пустые, княгиня спит, и няньки спят.
– Ах, – закричал князь, – пес окаянный! А я-то на него надеялся! Лучше бы я сам глаз не сомкнул, верней бы уберег!..
Схватил двустволку заряженную, выбежал на крыльцо. Не раздумывая долго, вскинул ружье – бах по конуре из одного ствола. Да сгоряча не попал.
Тут пес младенцев лапами расшевелил. Они и заплакали.
Как услышал князь жалобный плач своих деток, чуть ума не решился. Бросился к конуре, ребяток слезами обливает, пса целует, благодарит.
На выстрел уже все домочадцы выскочили, детишек унесли. И по приказу князя в тот же день надели на пса богатый ошейник, шитый шелками, самоцветными каменьями изукрашенный.
Да пса княжеская милость не радует, лучше бы ему волю подарили!
“Ну, ладно, – думает, – дождусь ночи, сам как-нибудь убегу. Я свое дело сделал!”
Пришла ночь, полночь с собой привела. И опять, как вчера, сами собой ворота растворились. Женка его появилась.
– А, – говорит, – тебе псом неплохо живется. Вишь, как тебя разукрасили! Слушай же меня: ты мою летучую метлу изломал, младенцев у меня отнял, я больше над ними власти не имею… А над тобой имею!
Хлестнула его прутиком и проговорила:
– Побегал ты псом, теперь птицей полетай!
И оборотился пес соловьем. Да не серым соловушкой, а птицей красоты несказанной, невиданной. Шелка да каменья, что на ошейнике были, засияли перышками разноцветными.
Поднялся на легких крыльях соловей, вокруг княжеского двора облетел, сам себе жалуется:
– Было бы время теплое, лето красное, хорошо бы я прожил. Куда захочу – полечу, где вздумаю – поклюю да воды попью. А теперь зима лютая, стужа великая, все поля, все луга снегом закалило. Ни согреться, ни прокормиться… Чем так мучиться, лучше разом с жизнью расстаться!..
Сложил крылья и пал камнем на землю. Да какой у птахи вес?! Не убился он, даже не расшибся.
Что же делать! Надо дальше жить. Забился под стреху, ночь переждал. Утром полетел, куда крылья понесли, куда ветер направил.
Прилетел в крестьянский двор, а там скирда гречки стоит. Да вся частой сетью-сильем оплетена сверху донизу, чтобы птицы зерно не клевали.
Наша птаха думает: “Хоть с голоду, хоть в силках-все одно пропадать! Может, зернышко изловчусь ухватить!”
Ухватил одно зернышко, второе склевал, а на третьем в силках запутался. Что больше бьется, то крепче волосяные петли держат.
На ту пору вышел из избы хозяйский сын, мальчишечка-малолеток. Приметил птицу, сказал:
– Как же тебя, бедную, глупую, догадало в силках запутаться?
Освободил ее и в дом принес.
А у того мальчишечки сестра была старшая, тихая да ласковая. Глянет – на сердце теплеет, усмехнется – в темной комнате просветлеет, будто солнышко из-за облака выплыло.
Увидела сестра птицу и говорит:
– Подари мне, братец, соловейку. Я тебе отдарю, чем захочешь.
Мальчишечка отвечает:
– Бери так, коли понравилась.
Понесла девушка соловья в горницу, посадила в клетку. Смотрит – запечалилась птица, голову набок свесила. Тут девушка дверцы растворила и говорит:
– Скучно тебе, видно, в клетке сидеть, полетай хоть по горнице. Была б весна, я б тебя на волю отпустила.
Соловей полетал по горнице, потом сел на клетку и запел. Так запел, что не слушаючи заслушаешься.
Девушка вздохнуть боится, как бы той песне не помешать. Ровно жалуется соловушка на долю горькую, а какая та доля – не понять девушке. Смутно у нее на душе, роняет она слезы, как береза по весне, если кору надрезать.
Кончил петь соловей, девушка слезы утерла и говорит:
– Часто в наш сад птахи залетают, песни свищут. А такой песни, как ты спел, не слыхивала. Не ведаю, кто ты таков, а только не птица. Чует мое сердце – человек ты.
Чуть промолвила, стал перед ней молодец – плечи широкие, кудри льняные, глаза голубые.
Не успел молодец слово сказать, зашуршало что-то за печкой – и выползла оттуда змея, гадюка черная.
Испугалась девушка, удивилась: откуда среди зимы змее взяться?! А змея прямо к молодцу ползет, жалом грозится. Молодец не растерялся, наступил гадюке на хвост, стал заговор говорить:
– На синем море-океане стоит камень Алатырь. На том камне растет яблоня. На той яблоне змеиное гнездо. В том гнезде – три шерстины: шерстина черная, шерстина белая, шерстина красная. На тех шерстинах лежит змея-скурлупия, ведьма лютая. Найдут на тебя, ведьма, три тучи, тучи грозные – одна каменная, другая водяная, третья огненная. Каменная побьет, водяная утопит, огненная спалит. Не будет тебе места ни во мхах, ни в болотах, ни в гнилых колодах, ни в темных лесах, ни в зеленых лугах, ни в быстрых реках, ни в крутых берегах, ни в желтых песках, ни за межой, ни под межой, ни в траве, ни в крапиве. Этим разом, добрым часом плюю и дую на тебя, бесстыдную. Сгинь, ведьма, пропади!
Зашипела гадюка, свилась кольцами и дух испустила.
– Кто тебе та змея? – спросила девушка. – Почему на тебя зло имеет?
Тут рассказал ей молодец всю правду, как есть. Что я вам баял, то и она услышала.
Устал я сказывать, да и сказке скоро конец – что долго говорить! Полюбилась молодцу девушка, и он ей полюбился, как водится.
Невестины родители молодых благословили, свадьбу сыграли. Пожили недолго, потом муж сказал жене:
– Один я у отца; верно, крепко он тужит, думает, меня и на свете нет. Поедем к нему, его старость покоить. А твоим отцу с матерью утеха останется – их сынок, твой братец родимый.
Как молодой муж сказал, так и сделали. К отцу поехали, хорошо зажили, а сейчас еще лучше живут.
Кончил сказочник сказку сказывать. Сидят все трое, молчат. Потом песенник говорит:
– Ну, брат, твоя взяла! Сказка – правда, а песня – вздор.
А сказочник не соглашается.
– Как же песня – вздор, если через песню с человека заклятье спало.
Отозвался тут пасечник:
– Что ж вас судить, добрые люди, раз вы сами меж собой все рассудили. Идите, народ радуйте. Когда вместе, когда поврозь, как придется.

Сказка Сказка – быль, да и песня – правда