Марфа крестьянская дочь

Жил-был старик со старухой. У них была одна дочь. Они остарели, отец заболел и помер. Помер, они пошли с матерью хоронить. Идут с похорон, попадается старичок навстречу: “Девушка,- говорит, – у тебя сегодня горе, завтра вдвое”.

Пришла домой, у нее мать заболела и померла. Вот похоронила мать, идет с похорон, и опять тот старичок навстречу: “Девушка, девушка,- говорит,- у тебя сегодня горе, завтра вдвое будет”.

Что, думает, за горе еще? Уж отца похоронила, мать похоронила… Легла она спать, а ночью пробудилась – мужик у нее на месте, и не смела пошевелиться, и ночь проспала, и утром смотрит: и нет никого. И пошла днем к бабушке-задворенке спрашивать: “Что это вот беда за такая? Я ночь поспала, пробудилась, а на месте какой-то мужик лежит, так что тако?” А бабушка-задворенка и говорит, что если придет сегодня, повалится спать, так достань огоничка, погляди, есть ли крест на вороти, а если нет – так какой нечистый ходит.

Вот на другую ночь повалилась спать – он приходит опять. Она стала огня доставать, плоточкой да кремешком бить, и отскочила искорка, и у него на голове сгорели три волосины: одна золота, друга серебряна, третья медна.

Он пробудился и говорит: “Ну, Марфа крестьянская дочь, не умела со мной последнюю ночь проспать, не видать больше мне тебя, а тебе меня!” И ушел.

Она днем пошла к бабушке. “Вот,- говорит,- бабушка, ты мне сказала достать огничка, я доставала, и отскочила искорка, сгорели у него на голове три волосины, одна золота, друга серебряна, третья медиа. И он сказал: “Ну, Марфа крестьянская дочь, не сумела со мной последнюю ночь проспать, не видать больше мне тебя, а тебе меня”.

И пошла она в кузню и сковала трое лаптей железных, три посоха железных, три шляпы железны, три иросворы железны, оделась, одну просвору в зубы взяла и пошла.

Шла, шла, шла – стоит избушка на курьей ножке, на петушьей головке. “Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, ко мне воротами, чтобы хмне, дорожному человеку, зайти и выйти!” Избушка повернулась к лесу глазами, а к ней воротами, она зашла. Там сидит одна старушка – языком в печи пашет, губами горшки отнимает. Говорит: “Что ты, девушка, зашла? Куда идешь, куда путь держишь? Здесь не то что крещеный человек захаживал, черный ворон не залетывал!” Потом сама себя по щеке ударила, по другой приправила: “Ох, я, старая плеха, не накормила, не напоила, стала вести выспрашивать!”

Накормила, напоила, спать уложила и стала вести выспрашивать “Куда,- говорит,- тебя, девушка, бог понес? Волей-неволей али своей охотой?”

Вот она все рассказала, как отца-мать похоронила, как старичок ей навстречу попадал и что говорил, и как у нее на месте мужик очутился, и как она к бабушке-задворенке ходила, и как огоничек высекала, и как спалила три волосины: одну золоту, другу серебряну, третью медну, и как он сказал: “Ну, Марфа крестьянская дочь, не видать больше мне тебя, а тебе меня”. Ей эта старушка говорит: “Ох,- говорит,- девушка, Иван-царевич – мой племянник. Он сюда в три года один раз приезжает. А теперь ему долго не бывать”. Накормила, напоила, дала ей цепочку золотую и тправила по дороге. “Вот пойдешь и там найдешь другую избушку, там моя сестра живет, она тебе поможет”.

Вот Марфа крестьянская дочь взяла другой посох в руки, надела другу шляпу, вторы лапти железны, втору просвору в зубы взяла и пошла. Шла-шла, шла-шла и пришла: избушка на курьей ножке, на петушьей головке. Она говорит: “Избушка, избушка, стань к лесу глазами, ко мне воротами, чтобы мне, дорожному человеку, зайти и выйти!”

Избушка повернулась к лесу глазами, к ней воротами, она зашла; там сидит старушка – языком в печи пашет, губами горшки отнимает, в зубах шелковый пояс плетет. Говорит: “Что ты, девушка, зашла? Куда идешь, куда путь держишь? Здесь черный ворон не пролетывал, не то что русский человек прохаживал!” Пригласила ее, а потом сама себя по щеке ударила, по другой приправила: “Ох, я,- говорит,- дура, плеха, дорожного человека не напоила, не накормила, стала вести выспрашивать!”

Напоила, накормила, спать уложила, стала вести выспрашивать. “Куда,- говорит,- тебя бог несет? Волей али неволей, али своей охотой?” Она говорит: “Волей-неволей, а более своей охотой”.

Уж никто не посылал, сама идет. Она и ей рассказала, как отца-мать похоронила, как старичок ей навстречу попадал, как Иван-царевич приходил, как она сожгла три волосины: одну золоту, другу серебряну, третью медну, как он сказал: “Ну, Марфа крестьянская дочь, не видать будет больше мне тебя, а тебе меня”. Старушка ей говорит: “Он мой племянник, сюда в два года раз приезжает, а теперь его долго не будет”.

Ночку ночевала, наутро встала, старушку поблагодарила, и та ее дальше отправила, к третьей сестре, и рассказала: “У Ягой Бабы царский сын украденный, и живут они в чистом иоле, сорок молодцев, все наворованы, все русские дети”. И дала ей перстень. “Вот пойдешь,- говорит,- там найдешь другую избушку, там наша третья сестра живет. Она тебе поможет”.

Вот Марфа крестьянская дочь взяла третий посох в руки, третью шляпу на голову, третьи лапти железны обула, третью просвору железну в зубы взяла. И вот она шла, шла, стал третий посох приламываться, третья шляпа прогнаиваться, третьи лапти протаптываются, третья просвора железна прогрызаться. И стоит избушка на курьей ножке, на петушьей головке. Она заговорила: “Избушка, избушка, стань к лесу глазами, ко мне воротами, чтобы мне, дорожному человеку, зайти и выйти!”

Избушка повернулась, она зашла в избушку, опять сидит старушка – языком в печи пашет, губами горшки отнимает, в зубах шелковый пояс плетет. Опять заговорила: “Куда тебя, девица, бог понес? Здесь черный ворон не пролетывал, не то что русский человек прохаживал!” Потом сама себя по щеке ударила, по другой приправила: “Ох, я,- говорит,- старая плеха, дорожного человека не напоила, не накормила, стала вести выспрашивать!”

Напоила, накормила, спать уложила, стала вести выспрашивать: “Куда, девица, идешь? Куда путь держишь? Волей-неволей али своей охотой?” – “А, волей-неволей, а более своей охотой!”

Вот она ей стала рассказывать, как приходил Иван-царевич да как сожгла три волосины: одну золоту, другу серебряну, третью медну: “Бабушка-задворенка меня научила доставать огня, я стала бить по кремешку, и отлетела искорка, и спалила три волосины, и он пробудился и сказал: “Марфа крестьянская дочь, не видать будет больше мне тебя, а тебе меня”.- “Иван-царевич,- говорит, – мой племянник. Он здесь, в чистом поле, живет. Ладно,- говорит,- ночуй, завтра пойдешь”:

Ночку ночевали, наутро встали, старушка отдала ей крест и рассказала: “Иван-царевич у Ягой Бабы украденный, и живут они в чистом поле, сорок молодцев. Все наворованы у Ягой Бабы. Вот они днем бегают серыми волками, а ночью развернутся добрыми молодцами. Их сорок живет в одном доме. И ты в запечку ухоронись, чтобы они тебя не видели”.

Она так и сделала, как бабушка велела. И пошла в поле, и зашла в пустой дом, и ухоронилась. И вот топотня, топотня, бегут сорок волков, и стали развертываться кругом столба по солнышку, и развернулись, и очутились все добрыми молодцами, что ни в сказке сказать, ни пером описать; а она стоит в запечье.

Вот пришли все в избу и стали есть. Все пьют, и едят, и кушают, а он сидит – не пьет, не ест, не кушает. Они его спрашивают: “Что, Иван-царевич, не пьешь, не ешь, не кушаешь?” А он говорит: “Жаль, жаль батюшку, жаль, жаль матушку, а всего жальчей молоду жену!” – “Да будет тебе,- говорят,- жен-то найдешь себе!”

Вот все напились, наелись, спать пошли. Все заспали, захрапели, а он все не спит, не спит, коверкается, потом уж заспал. А ее бабушка научила: “Ты возьми эти крест, да цепочку, да перстень и подойди к нему, и побренчи, и говори: “Иван-царевич, встань-пробудись, я до тебя доступала, я до тебя доходила, трои шляпы железны изгнаивала, трои посоха изламывала, трои просворы изгрызала, трои лапти истаптывала, все до тебя доступала, все до тебя доходила”. А как он станет шевелиться – и ты отходи от него”.

И вот она сказала и ушла. И он наутро встал и говорит: “Я сегодня во сне свою жену видел”. А эти молодцы опять говорят: “Что тебе жена, жен-то найдешь того больше”.

И вот они попили, поели и кругом столба все овернулись против солнышка, и все они волками очутились, и все в чисто поле побежали, опять на день бегать. Она опять день у бабушки просидела, опять заприходила и стала в запечек. Опять вечер пришел. Они бежат, бежат, стали развертываться кругом столба по солнышку и развернулись добрыми молодцами, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Опять пришли в избу, опять стали пить, есть, кушать. Опять все пьют, и едят, и кушают, а он не пьет, не ест, не кушает. Они его спрашивают: “Да что тебе?” – “Я видел свою жену во сне”. И эти молодцы опять говорят: “Да что тебе жена? Жен-то найдешь еще!”

Все повалились спать, а ему не спится, не лежится, подушечка в головах вертится, дума думается. Опять заспали все, захрапели, опять он заспал. И она вышла из-за печи, и взяла эти крест, да цепочку, да перстень, и подошла, и стала побрякивать, и говорит: “Иван-царевич, встань-пробудись, я до тебя доступала, я до тебя доходила, трои шляпы железны изгнаивала, трои посохи изламывала, трои просворы изгрызала, трои лапти истаптывала, все до тебя доступала, все до тебя доходила”.

Иван-царевич маленько стал пошевеливаться, она и ушла прочь, к бабушке-задворенке.

Опять они пробудились, попили, поели, а он опять говорит: “Я сегодня во сне свою жену видел”. А эти молодцы говорят: “Да что ты стал каждую ночь видеть свою жену?”

Все вышли, овернулись против солнышка, и все опять волками очутились. И побежали в чисто поле черными волками. Она опять ушла к бабушке и там пробыла. И последняя, третья, ночь приходит. И вот бабушка говорит: “В эту ночь, когда он станет шевелиться, и ты его побуди еще, и бегите; сколько сил есть, столько и бегите. И приворотите ко мне”.

Она и пошла, опять стала в запечек. Гром-шум, бегут сорок волков. У столба стали овертываться. Очутились добры молодцы. Опять сели пить-есть. Все пьют, и едят, и кушают, а он сидит не пьет, не ест, не кушает. “Что ты не пьешь, не ешь?” – “Видел во сне свою жену опять”. И эти молодцы: “Что тебе каждую ночь жена снится?”

Вот все повалились засыпать, заспали, захрапели, она опять к нему подошла и говорит: “Иван-царевич, встань-пробудись, я до тебя доходила, я до тебя доступала, трои шляпы железны изгнаивала, трои посохи изламывала, трои просворы изгрызала, трои лапти истаптывала, все до тебя доступала, все до тебя доходила”. Иван-царевич пробудился. Пробудился, и вот потихоньку встали и пошли, и добежали до этой бабушки-задворенки, и эта тетушка дала ей плоточку и говорит: “Как эта Яга-Баба станет доставать вас, так бросьте эту плоточку назад себя и скажите, что стань, гора каменна, от земли и до неба, от востока и до запада, чтобы Ягой-Бабе ни пройти, ни проехать!”

И они побежали вперед. Тут маленько вздохнули, и до другой бабушки приворотили отдохнуть. Друга их напоила, накормила и дала им кремешок и говорит: “Как Яга-Баба станет вас доставать, так бросьте этот кремешок назад и скажите: “Станьте, леса темные, от земли и до неба, от востока и до запада, чтобы Ягой-Бабе ни пройти, ни проехать”.

И до третьей тетушки добежали. И третья им дала огнивце и сказала: “Если эта Яга-Баба станет вас доставать, так бросьте назад себя и скажите: “Разлейся, река огненна, от земли и до неба, от востока и до запада, чтобы Ягой-Бабе ни пройти, ни проехать”. И вы тогда убежите от нее”.

И вот они так и сделали, и все кидали позадь себя. И кинули платочку, и стала гора каменна, Ягой-Бабе ни пройти, ни проехать. И Яга-Баба воротилась за топорами, тупицами, и стала пробивать эту гору, и пробила, и стала их догонять. И они бросили кремешок и сказали: “Станьте, леса темные, от земли и до неба, от востока до запада!” И очутились леса темные – от земли и до неба, от востока и до запада, Ягой-Бабе ни пройти, ни проехать. И она поворотилась за топорами, за тупицами, и стала леса разгребать, и разгребла, и опять стала догонять их. И они бросили огнивце назад себя, и разлилась река огненна – от земли и до неба, от востока до запада. И Яга-Баба добежала до огненной река и назад отворотилась, больше уж куда? Огненная река не пропустила.

И они в то место, до Марфы крестьянской дочери, добежали и стали там жить-поживать.

И там живут, может – нас переживут.

Сказка Марфа крестьянская дочь